Я подумал о Маргарите и о Мавре.

Сидя на краю тротуара, я вдруг увидел сам себя, идущим по шоссе № 19 с рюкзаком за плечами, позади остались неоновые огни кафе Молодая кобыла, медленно тающие в тумане, как еще одно воспоминание о моей жизни в Сан-Тито. Чей подол остановить меня бы сумел, когда обернусь, чтобы взглянуть на ту малость и ту необъятность, которые я имел там, за туманом, подумал я, пытаясь впервые за много дней сложить стихи. Не получается, может быть, мне мешает какая-то строка, невольно украденная у Ибаньеса. Я почему-то вспомнил об автоматных очередях на островах, и по спине забегали мурашки. Опять стихи: Жизнь, я хочу услышать эхо твоих шагов, когда ты бредешь по площади моих полуночных снов. Уже лучше, я записал пару строчек на обрывке телетайпной ленты, лежавшей в кармане. Стало легче. Когда на улице показался Куница, я махнул рукой и встал. Пошли к Тощему, сказал он. Наши уже там. Что случилось? Я нашел пленки. Да ты что? Правда? Думаю, что да. Почти что уверен. Не может быть! Коротышке надо поставить памятник. Помнишь, когда мы искали в лаборатории, он рылся в мешках с мусором? Да. Ну вот. А теперь послушай, что было дальше. Валяюсь я, значит, дома, без всякого дела и вдруг начинаю все вспоминать, да так ясно, одно за другим. Коротышка разбил стекло в шкафу мы перешли в лабораторию он остался во дворе. Слушай, Малыш, ты хоть помнишь, что именно мы не проверили?

Я почесал в затылке. Сейф. .и мусор. Верно? Верно. Знаешь, какой-то внутренний голос мне твердил, что пленка там и что я должен вернуться в лавку. Как ты сумел войти? Я не входил. На черта мне входить, если у меня нет ключа от сейфа? Входить не понадобилось. Но ты же сказал по телефону. Слушай, Куница, я еще в своем уме! Спокойно, спокойно. Сейчас все расскажу. Раз я говорю, что не входил в лавку, значит, не входил. Дай закурить.