В лавке Турка не было.

Продавщица сказала, что он уехал из города по делам муниципалитета. Мы еще раньше договорились, что, если его нет, ни слова не говорим о письме. Я прошел с Почтальоном еще несколько кварталов, наблюдая, как он разносит почту. Что же делать? спросил я. Не знаю. А ты что думаешь? Тоже не знаю. В голову ничего не приходит. Давай вместе подумаем. Может быть, Куница прав, предположил я. Вскрыть письмо? А что, если наши ролики и правда у Турка? Не думаю. Зачем они ему? Не знаю. Вдруг меня осенило. Чтобы мы не могли закончить ни одной картины, выпалил я, продолжая вертеть в руках конверт.

Почтальон понимающе посмотрел на меня. Не исключено, сказал он. Я уже думал об этом в связи с его предложением сделать юбилейный фильм. Правильно! Может быть, он нам предложил работу именно с этой целью. Чтобы мы больше не снимали никаких фильмов. Но почему? Потому что он считает нашу работу подрывной деятельностью.

Я посмотрел на Почтальона. Он предложил мне сигарету, и я прикурил от его окурка. Почему же ему так понравился наш фильм о часовне? спросил я. Потому что это мистика, религиозный сюжет. Больше мы святых картин не делали.

Я подумал и согласился. Герои всех остальных наших картин рабочие, проститутки, мошенники. Вспомни, что сказал во время беседы начальник гарнизона: все наши темы не конструктивны. Почему он заговорил об этом? Да потому что Турок ему подсказал. Ты так думаешь? спросил я. А ты? Ты что, дурак, что ли? Турок получает все проявленные пленки, смотрит их у себя дома и принимает решение: эти ролики вернулись из Буэнос-Айреса, а эти потерялись. Почему не потерялась ни одна пленка из фильма о часовне? Потому что там никто никого не трахает, Малыш. Вот почему.

Он разносил почту, привычно останавливаясь именно у того дома, который был ему нужен. Сигарета, выкуренная натощак, показалась мне ядом. Может, он их выбросил? спросил я. Пленки? Не знаю. Надо на него поднажать, пусть выкладывает всю правду. Все верно. Собираемся после обеда у меня. Окей. Я всех предупрежу.