Трясло в ней изрядно.

А стоило ей замедлить ход, как тут же пыль клубами проникала внутрь и все пассажиры начинали отчаянно чихать.

Но здешние жители привычные. Они и в ус не дуют, едут себе и едут, громко перекидываясь друг с другом новостями.

Намыр не прислушивался к чужим разговорам. Высунувшись в приоткрытое окно, не отрываясь смотрел вдаль. Кругом стоят высокие хлеба. Золотятся нивы под лучами склоняющегося к закату солнца. Кое-где уже комбайны вышли на поля.

Люди сходили на остановках один совхоз, другой. Вскоре совсем опустела машина: остался лишь Намыр с Жолером на руках. Утолив голод и жажду, малыш снова прикорнул.

Багровое солнце висело над горизонтом. Контур его четко округлился. И шофер, вглядывающийся в алый горизонт, и Намыр, крепко обнимающий дремлющего мальчика, каждый был занят своими мыслями. Забот нет только у Жолера: раз коке с ним рядом, можно ни о чем не тревожиться.

Без пассажиров старенький автобус начал проявлять чудеса проворности. Он прытко взобрался на серевший впереди перевал. Полусонный Намыр встрепенулся и огляделся по сторонам.

Там, на горизонте, окутанный предвечерней мглой, виднелся аул Акчий его родное селение. Свое название он получил, наверное, оттого, что окружен зарослями чия высокими и густыми, в которых и всадник по самую макушку скроется.

И как тут при виде аула, где ты родился и вырос, не всколыхнуться разом добрым воспоминаниям о бесшабашном детстве, о веселой и неугомонной юности.

А сам Акчий стоял величавый и гордый, как в те дни, когда Намыр его покинул, окунувшийся в багровое зарево, переливаясь красно-желтыми и ало-пепельными красками.

Автобусик рвался вперед из последних сил, как усталая лошадь, почуявшая близость стойла. Вскоре он остановился в самом центре небольшого аула.

Намыр, поблагодарив водителя, уже собирался выйти, как тот, будто впервые увидев своего дальнего пассажира, удивленно уставился на него: