Теперь все было по-иному.

Волею судьбы труп уже лежал перед ним. Как халат, перчатки, целый набор пинцетов, скальпелей и пилочек, этот труп был частью его принадлежностей для работы. Он оказался в его распоряжении, очутился у него, был ему препоручен. Как океан выбрасывает на берег тело утопленника.

Человек этот ходил по земле сорок или сорок пять лет, может быть, и пятьдесят. По лицу его можно понять, что ему довелось пережить немало. И все ради того, чтобы попасть к нему в руки, не имея возможности сопротивляться и что-либо рассказать о своей жизни и пути, по которому прошел, испытав положенные человеку горести и приобретя друзей, врагов и имя.

От всего, что выпало на долю этому телу, когда оно

было живым, остались лишь смутные намеки. История его была неясно запечатлена в анатомии. Он медленно приподнял покрывало и обнажил тело до пояса. Оголять его целиком ему было стыдно. Широкая, мощная грудь, сильные руки. Как у борца или человека, привычного к физическому труду. Ни шрамов от ран, ни следов от ударов он не заметил. Надо было бы осмотреть его руки. Но сначала он опасливо бросил взгляд на пластиковую табличку, шнурком привязанную к левому запястью. На ней корявыми печатными буквами было от руки написано: Симеон Каламарис.

Так его звали. Теперь имя привязано к нему на блеклой табличке, как кличка собаки, которую та носит с собой на ошейнике. Или как имя владельца, написанное на тюке с принадлежащим ему товаром.

Склонившись к уху мертвеца, он прошептал, как будто звал его: Симеон Каламарис.

Ничего не случилось. Будь тот жив, он бы, наверное, вздрогнул. Испуганно повернул бы голову. Кто-то звал его по имени. Он повернул бы голову удивленно, а может быть, приветливо. Кто-то знал его и звал. А сейчас словно никто к нему и не обратился. Ухо, некогда столь чуткое к этим двум словам, пропустило их мимо, как будто никогда их не знало. Сравнение с собакой, имя которой выбито на ошейнике, совсем к нему не подходило.