Скажи, какой нашелся!

Наигранная взрослость, какую он хотел вложить в бесцеремонное обращение, не вязалась с тонким голосом и сюсюканьем. Ноги у него покрылись от холода гусиной кожей.

Симона подавила смех и помчалась к стойке, развевая белым передником. А вуаль развевалась, вуаль развевалась, развевалась на вольном ветру. Еще одна тень прошла над городом тень от облака в виде каравеллы, белого, как свеженакрахмаленный передник Симоны. Симона! В Квебеке подружку Абеля тоже звали Симона. Она была кассиршей в магазине самообслуживания. Она чистила зубы витаминизированной пастой и хранила продукты в целлофановых пакетах. После того как пароход прибыл в Гавр, Абель ни разу не вспомнил о своей Симоне.

Подошла другая Симона, крайне оживленная, и принесла два попугая мутно-зеленого цвета. Неожиданно появился Оливье: левую ногу он поджал, а носком правой что-то подталкивал, вдруг он, словно канадский вратарь на шайбу, упал прямо на валявшиеся под столом пробки от бутылок с содовой водой, пивом и кока-кола. Сто ты развалился? Убери ногу!

Из-за отсутствия переднего зуба он присюсюкивал, пожалуй, еще сильнее, чем киношник на петушьих ножках. В несколько секунд Оливье подобрал с десяток пробок, но тут ввалилась запыхавшаяся бабушка: А, ты здесь, постреленок! Ты меня в гроб вгонишь! Брось сейчас же эту гадость!

Оливье успел улепетнуть со своей добычей.

Небо вновь заголубело. Над Каном каравелла преобразилась в геральдического вепря, вставшего на задние лапы. Абель поднял стакан. Тряхнув волосами, которые у нее, как у деревенской девушки, вились сами собой, Симона сбросила с себя усталость. Если хозяйка или ее мамаша меня сейчас увидят вот разорутся! А бистро горит, а в деле они ни хрена не смыслят! Будь оно неладно, это возмещение убытков!