Точно очнувшись от глубокого сна.

Он с удивлением заметил, что подошел его сокурсник. Он уставился на приятеля, как будто впервые видел. Перед ним находилось просто говорящее лицо, выражение которого менялось, и жестикулирующие руки. Тогда он, сбросив с себя оцепенение, обратил внимание на то, что в большом зале стоят и другие анатомические столы, склонившись над которыми старательно работают одетые в белое люди. Товарищ его кончил раскладывать на столе инструменты и сказал: Давай начнем с черепа. Бери пилу.

После обеда отец, как всегда, сидел с газетой на своем месте около лампы, мать вязала, положив на юбку клубок розоватых шерстяных ниток, а собака, черная

и длинноухая, лежала у ее ног. Сестра, распустив перед зеркалом волосы, неторопливо и тщательно сооружала сложную прическу, зажав в зубах шпильки-невидимки. Время от времени она шепеляво и отрывисто бурчала что-то себе под нос.

Он сидел отдельно, в молчании, думая о Симеоне Каламарисе. Что-то, сынок, очень уж ты молчалив, заметила мать.

В ответ он промямлил что-то невразумительное. Сестра, рот которой был забит заколками, невнятно прошепелявила: Всегда он такой. Противный. Не хочет с нами разговаривать, дураками нас считает.

Он снова ничего не ответил. Бросил взгляд на отца, который, казалось, ничего не слышал, весь поглощенный чтением. Как будто сидел в клетке, отгороженной от мира прутьями из черных букв. Он видел усы отца с проседью, подстриженные не без доли кокетства, мертвенный блеск его лысины, большую руку, на мизинце которой навязчиво блестел рубин, оправленный в золотой перстень.

Руки отца были не такими выразительными, как у Симеона Каламариса. В огрубевшем лице Симеона больше благородства. Такое лицо о многом говорит без слов.