Поворачивая ключ в замке.

Я дрожал, как в лихорадке.

Аугусту не встретил меня приветливым лаем и даже не вильнул хвостом. Однако он не спал. Пес бросил на меня взгляд, который не могу забыть: в нем была мольба, а не благодарность. А ведь он бы должен был ласкаться, лизать мне руки. Между тем он как бы говорил: Спасибо за все, что ты сделал, но позволь мне уйти.

Я не пожелал услышать его просьбу. Аугусту, давай поговорим. Ты хочешь снова стать тем, кем был? Зря. Всем нужен дом. Теперь он есть и у тебя. Я вон консервы тебе купил. А одеяло? Ты на таком спал?

Он слушал меня, никак не реагируя. Едва я закончил, как он пошел к двери. Конечно, Аугусту. Невозможно сразу, ни с того ни с сего, изменить свои привычки.

Мы вышли вместе. Швейцар удивился, а я сделал вид, что пес не со мной. Мы быстро зашагали по улице.

Я заметил, что под моим взглядом Аугусту уже не шел с прежней независимостью. Он замедлял шаг, прихрамывал, припадал на задние лапы. Я ведь тебя не стерегу. Только составляю тебе компанию.

В течение двух часов мы кружили по городу. Я позволил ему самому выбирать путь и идти немного впереди. Ему нравилось останавливаться у дверей ресторанов, кинотеатров и баров. Его привлекали скопления людей. С ним поиграл какой-то доходяга, торговавший цветами, они были знакомы. Он с интересом оглядывал наркоманов на углах, но проходил опустив голову мимо полицейских, точно их боялся. Столкнувшись с проституткой, он завилял хвостом, хотя она его не приласкала. Даже со мной, своим спасителем, он не был таким открытым в те два дня. Может, это половое влечение? Но он даже не глядел на женщин, которые не принадлежали к тому печальному сословию. Точно так же он игнорировал мужчин, спешивших мимо по делам.

Устав, я повернул к дому. Пес, повесив голову, плелся позади. Ни торопливости, ни желания вернуться домой. Я объяснил ему, что назавтра мне рано вставать. Когда мы вошли в квартиру, он бросился на площадку и стал глядеть на улицу. Я принес ему молока в блюдце. Он к нему не притронулся.