Мы посмеялись.

Вдали показался Куница на велосипеде. Остальных пока не было видно. Закончим сегодня? Надеюсь. Где будешь проявлять пленку? Не знаю. В Кордове или в Буэнос-Айресе. Значит, с Турком вы замиряться не хотите. Правильно. Его песенка спета. Осталось уже немного.

Я встал, чтоб немного размяться. Всю неделю пришлось работать над последними сценами, и усталость давала о себе знать. Закурив, я спросил: Что тебе удалось достать? Два автомата итака. Прекрасно. И десять патронов, на всякий случай. Я внимательно посмотрел на него. Скажи правду: ты согласишься работать с нами, если мы надумаем делать новую картину?

Он помолчал, потом встал, сделал несколько затяжек, походил вокруг камеры. Ты ведь знаешь, что я перестал писать, наконец произнес он. Меня не устраивало то, что получалось. Стихи накапливались, их становилось все больше, и вроде бы неплохие. Некоторые даже хорошие. Верю, сказал я. Но они ничего не выражают, Малыш. Не выражают того, что я хочу выразить. Не знаю, осталось ли у меня еще что-нибудь за душой, вздохнул он. Может быть, и осталось. Однако есть вещи, которые я уже не могу выразить в стихах. Что же делать? Я сам себя спрашиваю: зачем я пишу? для чего? Не понимаю. В том-то и дело, Малыш. Ты когда-нибудь спрашивал себя, зачем ты делаешь кино? Мне нравится. Но для чего ты это делаешь? Чтобы что-то сказать людям. Послушай меня. Однажды я подумал: Ибаньес, ты пишешь потому, что тебе не хочется жить. Тебя сослали в Сан-Тито, никто тебя здесь не знает, ты не можешь говорить открыто. Перечитал собственные стихи, и они мне показались туманными, как будто их писал не я, как будто я не хочу, чтобы меня узнали в этих стихах. Какое я имею право говорить непонятные вещи? Ведь я всю жизнь стремлюсь к тому, чтобы меня понимали. Что ты хочешь этим сказать?