Я еще не думал об отъезде.

Маргарита вернулась из Буэнос-Айреса совершенно подавленная. Одно она поняла: ее недолгая любовь с Мавром, исковерканная войной, не успела перерасти в настоящее чувство. Мы по-прежнему встречались, пытались стать взрослыми и забыть о некоторых вещах, которые то и дело всплывали в наших

разговорах. Нам не хотелось больше делать тайны из наших отношений. Подобно молодоженам, мы искали любую возможность остаться вдвоем, будь то в конторке ее отца, в мотелях Санта-Фе, в парке нам было все равно где. Мы гуляли вместе по городу, не скрываясь от людей, стараясь побороть угрызения совести, являвшейся нам в виде искалеченного призрака, который всюду следовал за нами. Мне потребовались время и силы, чтобы понять, что мой долг перед Мавром никак не связан с изменой в любви, я дал ему слово закончить картину, и это было для него самое важное. Работа над картиной близилась к концу. После звонка Маргариты из Буэнос-Айреса мы собрались у Тощего и просидели там всю ночь вокруг камеры Мавра, не зная, то ли нам радоваться, что он жив, то ли отпраздновать смещение президента Галтиери, то ли накачаться как следует вином или виски и попытаться забыть обо всем. Время шло, ощущалась близость каких-то важных событий, а в нас росла пока еще ничем не оправданная уверенность, что нам удастся завершить Стражей порядка. Законы осадного положения уже не ощущались так сильно, хотя никто их не отменял. Повсюду говорили о предстоящих выборах, политические партии оказывали давление на правительство Бигноме, требуя демократических свобод и возвращения всех высланных из страны. Это вселяло оптимизм. Даже Тощий, казалось, забыл о своей астме, хотя всякий раз, приходя к нему работать, мы обкуривали его со страшной силой. Не скажу, что все наши проблемы исчезли, но мы уже не ощущали прежней скованности. Например, нам было не все равно, за кого голосовать на выборах. После окончания войны мы очень сблизились с Ибаньесом. Жизнь подтвердила, что он во всем был прав. По существу, мы были слепыми котятами, потому что верили всему, в чем пыталась убедить нас хунта. Он не требовал от нас раскаяния. Как-то в воскресенье Ибаньес открыл двери своего дома для всей нашей группы. Мы сидели в маленьком дворике, ели жареное мясо и говорили о политике, кино, литературе, истории. Правда, нам не удалось поговорить о том, что нас больше всего интересовало: любой разговор о его жизни до Сан-Тито немедленно обрывался.