Нужно взять себя в руки.

Преодолеть пассивность и безразличие. После двух недель сплошного безделья, когда я не бегал, не снимал, сидел взаперти у себя в комнате, выкуривая сотни сигарет, худел не по дням, а по часам, перечеркивал бездарные стихи или просто смотрел в окно на падающие листья, я наконец вытащил кроссовки и побежал в парк с мыслью о том, что нужно во что бы то ни стало догнать Мавра на этой беговой дорожке, которая для меня ассоциировалась с самой жизнью, вечная погоня за некой нематериальной целью, маячит где-то далеко, за пределами Сан-Тито, и ничего общего не имеет с теми реальными задачами, которые я должен решать в повседневной жизни. Мне дали отпуск в самый неподходящий момент. Маргарита гуляла в Санта-Фе, наслаждаясь последними прелестями умирающего лета и думая о Мавре, который ей даже не писал. Коротышка снова увлекся аккордеоном, неплохой способ оглушить себя музыкой и забыть на время обо всем на свете: о нас, о самом себе, о неутоленном вожделении, которое терзало его с тех пор, как мы снимали сцену изнасилования. Почтальон погрузился в учебники, готовясь предстать перед аттестационной комиссией и добиться повышения по службе сразу на две категории. Тощий, несмотря на мучившую его астму, занялся созданием мощнейшего усилителя с четырьмя колонками, который он собирался сдавать напрокат музыкальным коллективам, зарабатывая таким образом себе на жизнь. Иногда мы встречались с ним и шли потанцевать в какое-нибудь кафе, или же я помогал ему собирать колонки. Иногда посещали бордель, расположенный по другую сторону границы с провинцией Санта-Фе. Неудавшиеся съемки поэтической радуги, запускаемой Куницей с крыши недостроенного дома, и начало занятий в колледже привели меня в состояние глубочайшей депрессии. Никогда раньше я не испытывал такого душевного спада. Когда мы собирались у меня дома, чтобы посмотреть отснятые эпизоды, я все время острил, пытаясь скрыть свое состояние и не заразить всех остальных членов группы предчувствием нашего конца, которое угнетало меня с момента отъезда Мавра. Мы смеялись до упаду над каплями мочи, оросившими объектив японской кинокамеры, вспоминали стоящего на краю крыши Куницу, его фигуру, словно отлитую из свинца, четко вырисовывавшуюся на фоне светлеющего неба, он был похож тогда на прохудившийся напорный бак, из которого била упругая струя воды. Сам Куница, всегда такой серьезный и даже угрюмый, смеялся от души, обнажая свои редкие желтые зубы. Я нервничал из-за того, что до сих пор не пришла пленка из Буэнос-Айреса, ответа на мое письмо я тоже не получил, а к услугам Турка решил не прибегать.