Домашние, заслышав гул машины.

Высыпали на улицу и, узнав Асана, который не в силах был освободиться от собаки, принялись сами обнимать его.

Жолбарыс, оттесненный в сторону, не переставал скулить. ..

Переступив порог, Асан вошел в родной дом. К горлу его подступили беззвучные рыдания. И не было сил сдержаться.

Он приблизился к матери, которая лежала на постели и тяжело дышала, и молча поцеловал ее в лоб.

Полный дом людей, и все смотрят с сочувствием и плачут.

На лице матери уже лежала печать смерти. Слезы Асана льются не из глаз, а из самого сердца.

.. .В ту ночь я не помнил ясно, что я делал и что со мною творилось. Всякий раз, когда, отерев слезы, я вглядывался в отекшее лицо матери, то хорошо понимал, что теряю главную опору моей жизни. Но что мне было делать? Что предпринять? Как спасти? ..

Долго и тщательно осматривала больную Анна Ивановна. Потом отошла в сторонку, погруженная в нерадостные мысли.

Немного погодя она дала знать, что хочет поговорить с Асаном. Находившиеся в доме родственники и близкие поняли, что это означает. Лица их вытянулись, в глазах погасла последняя искра надежды.

Врач взяла Асана под руку, отвела в сторону и тяжело вздохнула. Как смогла, рассказала начинающему медику-студенту о сердечной недостаточности и склерозе сосудов. Потом добавила: Крепись!

Асан вне себя от горя вернулся к матери.

И вот все кончено. А что я мог поделать?.. Как бы ни торопился не успел. Уже на рассвете следующего дня моя дорогая матушка вздохнула последний раз и заснула вечным сном. И кому объяснишь, как страшно бессилие сына и как жестоко бессилие будущего врача.

Красавица Алма-Ата встретила Асана блаженным теплом нежаркого августа. Одетые в зелень улицы уже обрызгала своими красками золотистая осень.

Асан словно впервые увидел не прячущиеся в облаках горы Алатау, их остроконечные, белоснежные вершины, готовые проткнуть небо. Хотя родился и вырос он в горах, но таких высоких, словно нарисованных, пиков он, казалось, не встречал нигде.

В том состоянии, в какое он был погружен после возвращения из родного аула, торопливая, суетливая, полная ежеминутного напряжения городская жизнь вроде не коснулась его, не задела. Как бы по инерции он еще жил аульскими ритмами спокойными и неторопливыми.

Отдохнув немного после обеда, он явился в институт.

Во дворе и внутри трехэтажного кирпичного здания было пусто и уныло. Шаги Асана гулким эхом отдавались в бесконечно тянувшемся коридоре.