Я лишь недавно прибыл в этот город.

Есть у меня некоторые интересные планы, но сначала нужно ближе узнать город и осмотреться.

Потом он стал бы говорить о любопытных особенностях города, его контрастах, старых узких улочках, где стоят дома с ажурными решетками на дверях и окнах, и современных городских кварталах, где высятся строения всевозможных цветов и форм, как пирожные в витрине кондитерской. И холмы, покрытые коростой хижин из картона и жести. Он сказал бы, что вечерами, когда над кварталами, раскиданными на склонах холмов, зажигаются фонари, город напоминает ему панораму некоего порта на Средиземном море. Может быть, он назвал бы Танжер или Алжир. В Алжире есть крепость, которую показывают в некоторых фильмах на заднем плане. Или Навплион. В одном немецком альбоме с видами Средиземноморья он мог найти фото Навплиона. Узкая полоска земли, засаженная кипарисами и оливами, застроенная домами с белыми стенами которая окаймляет спокойный залив с небольшим островком посредине.

Разговор становился бы все более интересным. Отец отложил бы газету, мать забыла бы о вязании, сестра подошла бы поближе, чтобы сесть рядом с гостем. Глаза матери зажглись бы симпатией к нему. Теперь он стал бы уже не посторонним человеком, пришедшим в дом, а другом ее сына.

Он знал, что подумал бы отец, услышав это имя: Симеон Каламарис. Так могли звать шарманщика, странствующего по свету с обезьянкой. С шарманкой, которая выдавливает из себя, и обезьянкой в гусарских рейтузах, выделывающей замысловатые пируэты, чтобы любопытные бездельники бросали монетки в шляпу, лежащую на земле. Однако в его далекой стране звук этого имени не резал слух. Ни у кого оно не вызывало удивления. Имя это, может быть, известно и даже уважаемо. Здесь оно воспринимается как имя авантюриста или контрабандиста, а там могло принадлежать мореплавателю или негоцианту, может быть, даже чиновнику, приветствующему супругу градоначальника, выходящую из синагоги, коптской церкви или византийского монастыря.