Снова сел рядом с ней.

Смеркалось. Снаружи доносились голоса возвращавшихся постояльцев. Громкие голоса и раскатистый хохот. Это мне? Он кивнул. Сказал, чтобы ты отдал их мне? Он снова кивнул головой.

Женщина внимательно все рассмотрела и взглянула на него сияющим взглядом, в котором светились благодарность и волнение. Это очень мило с его стороны. Очень мило. И ты тоже хорошо сделал, что пришел сюда передать их мне.

Она взглянула на него так пристально, что он почувствовал легкое недомогание. Наполнившие комнату сумерки сблизили их. Поцелуй меня. Хочешь?

Он целовал ее шею, щеки, глаза, потом губы. В горле у него пересохло. Неуклюже стянул с себя пиджак и бросил на пол. Продолжая обнимать ее, развязал узел галстука, чуть не порвал рубашку. Возникло ощущение, что они вместе несутся в бездонную пропасть. Руки их скользили по изгибам тел. Издавать членораздельные звуки они уже не могли, только невнятно, хрипло, сдавленно стонали.

Он падал вниз, как в детском сне, между тенями в царстве теней, чувствуя, что сгорает в пламени без огня. Как будто лихорадочно что-то искал. Вместе с одеждой они сбросили с себя пространство и время. Он парил над лугами и долинами. Как будто распахнул слегка притворенные створки ворот и двигался по узкому, влажному проходу, сталкиваясь с чудовищными созданиями. Бока и спины неродившихся детей, голубиные птенцы, не вылупившиеся из яиц, рты младенцев в утробе матери. Омуты и взгорья. Части этих создании исчезали в глотках и клювах. Распадались на губы, пасти, зобы, желудки и петушиные гребни. А где-то в глубине затаился черный гриф с перьями темно-красного оттенка.

Стремясь отыскать невесть что и невесть кого, он падал бесконечно, беспрерывно.

Поднявшись с кровати, в полутьме он стал собирать свою одежду. Она валялась на полу вперемешку с вещами Симеона Каламариса. Рукава пиджака лежали на раскинутых рукавах свитера Симеона. Рубашка накрывала коленопреклоненные брюки. Будто он разлучал их, и они прощались.