Приедут за крыльями.

В шесть поселок погрузится во тьму. Компания отключает свет, и мы передвигаемся впотьмах ощупью по нашим двум комнатам (в домах, в которых нас поселила Компания, по две комнаты и лишь одна кровать: сеньоры в красных остроконечных шляпах говорят, что семья должна спать в одной постели), нам не разрешают зажигать ночью спички или свечи и требуют, чтобы мы соблюдали полную тишину до пяти часов пополудни в субботу, поэтому нам только и остается, что предаваться созерцанию, сидя в потемках и чувствуя, как тихо сыплется белая, тонкая, извечная пыль, от которой саднит тело. Но как бы там ни было, эта пыль часть нашей жизни, то, что у нас есть, как и крылья, и что придает смысл нашей ежедневной муравьиной деятельности, тем десяти часам, в течение

которых мы перегоняем пыль с места на место. По понедельникам мы сооружаем из пыли холмы по двадцать метров высотой. По вторникам разрушаем эти холмы и метем пыль ровными рядами к западу, а по средам сметаем в горки у каждой двери. По четвергам мы провеиваем пыль, подбрасывая ее как можно выше. В пятницу сгребаем и рассыпаем рядками вдоль улиц. По субботам смачиваем пыль водой из принадлежащих Комкании шлангов и по воскресеньям скатываем шары из получившейся грязи, высушиваем их и разламываем на четыре части. По понедельникам снова сооружаем холмы.

Это был его первый труп.

Он почти ничего не замечал, кроме узкого анатомического стола, на котором складки ткани, покрывавшей тело, казались горным хребтом, подобным лунному пейзажу. Никого больше не было в просторном зале. И даже напарник его не пришел. Для него не существовало ничего, кроме бесформенных белых складок покрывала, под которым лежал труп.

Белым был его студенческий халат, белыми и холодными его руки, обтянутые прозрачными резиновыми перчатками. Он медленно приподнял край покрывала, открыв голову покойника. Мужчина. Матовая, загорелая кожа, привычная к бурям и ненастьям. Сильная, костистая челюсть. Открытые серые глаза. В волосах и длинной щетине поблескивала седина.