Я расплакался.

Маргарита не плакала, она просто дрожала. Мы побежали сказать всем нашим, а потом кинулись домой к Мавру, может быть, им удалось что-то узнать. Они соединились по телефону с Баия-Бланка, там все подтвердили, но не сообщили ничего нового. Не прекращая ни на мгновенье стонать, мать Мавра бросала какие-то вещи в чемодан. Она была в черном, рядом стоял врач, поддерживая ее, щупая пульс, наливая ей какие-то капли. Я тоже еду, сеньора, выпалила Маргарита и тут же убежала. Ничего мне не сказав и не выслушав от меня ни слова одобрения или упрека. Куда они едут? Им советовали повременить, подождать более подробных известий из Пятого армейского корпуса или из военных госпиталей в Мар-дель-Плата и Колорадо-Ривадавиа, но женщины не желали ничего слушать и выехали в тот же вечер. Маргарита поцеловала меня в щеку, точно так же она попрощалась с остальными ребятами, водитель погудел, она быстро вошла в автобус и села рядом с матерью нашего друга. Когда автобус отходил, она небрежно помахала нам из окна. Оба брата Мавра показались мне в тот момент самыми мерзкими людьми в мире. Они и рта не открыли, чтобы удержать мать. Их вполне устраивало, что рядом с матерью сидит бывшая невеста солдата, которая успела изменить ему и отдать свои чувства заместителю ее бывшего жениха на съемочной площадке! Это мне очень не нравилось, мне грозила опасность потерять все, действительно все, что у меня было. Я почувствовал отвращение к самому себе, мечусь, как загнанная крыса, между самым близким другом и первой любовью. В восемнадцать лет кажется, что жизнь усеяна розами. Что со мной будет, если Мавр умрет? А если его вылечат и Маргарита снова будет с ним? Что для меня важнее? Дружба или любовь? Почему я думаю о своей судьбе, о себе сейчас, когда происходят такие страшные вещи? Что толку говорить самому себе, что ты последний подлец? Но в глубине души я именно так и думал, пытаясь оживить в памяти шаг за шагом все, что было прожито с ними обоими, все радости, все наши болезни роста, перенесенные на берегах зацветшего, умирающего пруда. Я так и не смог вырваться из цепких объятий депрессии до самого конца войны, лишь на некоторое время удалось избавиться от неуверенности, вновь ставшей невыносимой после того, как я узнал о ранении Мавра. Мне казалось, что все мы находимся во власти вековых предрассудков, страшных чудовищ, ощерившихся острыми клыками, которых никто не осмеливается убить. Опять видения! Смешно! Смех паяца над трупом укротителя! Бессонные ночи, постоянное курение, кошмарные сны, наши неудачи на фронте все смешалось в моем сознании и закружилось в бешеном ритме фильма ужасов, снятого в аду!