Я должен был безотлагательно решиться на что-то.

Конечно, сидя в уютном кресле, легко говорить, что мне следовало пренебречь угрозами Кваку. Но не надо забывать, что в те дни в Сонгаи (как, впрочем, и теперь) уроженцу страны было совсем нетрудно исчезнуть, заметя все следы. Я плавал плохо, Кваку же, как мне было известно, был отличным пловцом, и его сообщник, вероятно, тоже недаром же он работал на катере. Если им обещали большое вознаграждение, то они могли, почти ничем не рискуя, просто бросить меня одного на утлом суденышке, которое за ночь, несомненно, унесет в открытое море. И, во всяком случае, в тот вечер моему возбужденному воображению представлялось, что им ничего не стоит безнаказанно расправиться со мной. И по мере того, как в тяжелом молчании минута проходила за минутой, мне становилось все труднее сохранять видимость хладнокровия - слишком уж жутким и нелепым было положение, в которое я попал.

Я бессильно опустился на стул, тщетно стараясь овладеть собой. Хорошо, Кваку, я подпишу.

Хотя он одержал победу, выражение его лица не изменилось. Хозяин обещай ничего не говори? Да, ответил я и добавил про себя: Если ты поверишь, что я, хоть я и африканец, сдержу подобное обещание, ты гораздо глупее, чем кажется на первый взгляд.

Шаркая босыми ногами, Кваку поднялся на палубу, и несколько минут спустя мотор громко застучал. Катер на полной скорости рванулся вперед, разрезая все еще высокие волны, и через полчаса подошел к пристани. Моторист, когда мне удалось извлечь его из машинного отделения, рассыпался в многословных извинениях по поводу поломки на самой середине реки поломки, которую ему вдруг с божьей помощью удалось исправить. Моим встревоженным спутникам, которые дожидались нас на пристани, пришлось выслушать из его уст длинную и весьма красноречивую повесть о том, как он без необходимых инструментов отчаянно пытался исправить мотор, дока машинное отделение медленно заполнялось водой.

Кваку же исчез бесследно, хотя я поднялся на палубу задолго до того, как катер приблизился к пристани.