Так оно и было.

И час спустя я оказался среди непривычной роскоши губернаторского дворца. Я вошел в него впервые в жизни и не мог не улыбнуться при мысли, что являюсь сюда для того, чтобы хозяин дворца предложил мне высочайший пост, какой только есть в его распоряжении. Мне вспомнился тот далекий день, когда мальчишка из деревенской глуши во все глаза смотрел на эти величественные чугунные ворота. Мне вспомнился и часовой, который так дружески заговорил со мной тогда. Но и нынешнему часовому я тоже не был знаком, и, остановив мою машину, он позвонил в секретариат, спрашивая, пропустить ли меня. Мне следовало бы извлечь из этого маленького эпизода полезный урок скромности, но я только с удовольствием представил себе, как переменится поведение часового, когда он узнает последние новости. На обратном пути я убедился, что не ошибся. Едва завидев мою машину, часовой вытянулся в струнку, и его глаза по обе стороны сверкающего штыка виновато улыбнулись.

Сэр Орас Монтегю-Бидборо на протяжении всей нашей беседы держался чрезвычайно любезно и даже дружески. Ему не нравилась ситуация, складывавшаяся в Западной Африке. Однако до почетной отставки ему оставалось протянуть года полтора, и он изо всех сил, хотя и безуспешно, старался скрыть свои истинные чувства. Но, как я подумал тогда, в данный момент гораздо многозначительнее был тот факт, что он считает нужным их скрывать, а не то, что он их испытывает. Он безоговорочно утвердил все мои предложения относительно кандидатур новых министров и парламентских секретарей, оставив открытыми такие детали, как дату и повестку дня первого заседания новой палаты представителей. После этого, обсудив с первым секретарем (который присутствовал при нашем свидании) частные вопросы вроде сроков переезда в официальную резиденцию премьер-министра и передачи мне служебного автомобиля, я попрощался и вернулся в дом Самуэля, чтобы отчитаться перед моими верными сторонниками.

Следующие два-три года не принесли Сонгаи никаких эффективных изменений: гораздо труднее творить чудеса, получив власть, чем требовать их, находясь в оппозиции. Самыми приятными были часы, когда, присутствуя на заседаниях палаты, я слушал блестящие речи Самуэля. Он в одиночку сумел полностью деморализовать и без того малочисленную оппозицию, так что эта сторона дела не доставляла нам, остальным, никаких хлопот. Только три достопочтенных члена оппозиции рисковали мериться с ним силами, но они неизменно терпели поражение. Его фантазия и остроумие были поистине неистощимы. Когда все три его противника присутствовали на заседании, он именовал их Седрахом, Мисахом и Авденаго и рассыпал шутки и сравнения, описывая их муки в огненной печи западно-африканского парламента. Да, миссионеры многому научили Самуэля.