Давай, Тощий, пошли!

Я перезарядил пленку и начал отступать назад. Покажись, старик! крикнул я Кунице. Глядя в видоискатель, я начал наводить на резкость,

настраивая до тех пор, пока не получил четкое изображение Куницы, стоящего на крыше дома. Давай поближе, стань у самого угла.

Я дошел до конца улицы и расположился на небольшом бугорке. Отсюда прекрасно была видна вся фигура Куницы на фоне зарождающегося рассвета. Бери штатив и устанавливай его здесь, сказал я Тощему.

Сигарета никак не прикуривалась, дул ветер, временами довольно сильный и холодный, мне удалось прикурить только с третьей попытки. Маргарита натянула пуловер и подошла к нам, чтобы не попасть в объектив. Будешь смотреть? спросил я. А почему нет? Хорошо. Я только спросил.

Она вытащила у меня изо рта сигарету и стала курить. Давайте снимать! Слушай, Куница. Когда я тебе скажу, ты подойдешь к самому краю. Окинешь взглядом улицу, не идет ли кто, и сразу же начинаешь. Давай скорей! заорал он в ответ, держась руками за низ живота. Подвинься немного к краю. Так. Прекрасно!

Я снова посмотрел в видоискатель. По моим расчетам, струя будет падать перпендикулярно улице. Мавр сказал, что это создаст эффект красивого разноцветного каскада. Если он прав и моча своего рода призма, то мы увидим невооруженным глазом, а потом и на пленке тонкую, как нить, радугу, некую поэтическую параболу, символизирующую единение человека с природой, их слияние, даже если человек последний подонок и насильник. Нашей целью было пробудить сочувствие зрителя, мы надеялись, что эта буколическая идиллия поможет зрителю преодолеть отвращение и обрести мир, что он увидит в преследуемом насильнике просто человека, угнетенного своей виной и все же сливающегося с природой в короткое мгновение, отделяющее его от смерти, воплощением которой являются вооруженные бандиты. Начиная с этой сцены и до конца картины линия Куницы должна осторожно, постепенно подвести зрителя к пониманию того, что не Куница является главным носителем зла, а двое убийц, охраняемых законом

и использующих этот закон для варварской расправы с теми, кого они считают врагами общества. Это были очень важные сцены с точки зрения понимания замысла, раскрытия идеи, намного более важные, чем сцена насилия, где все обретало видимые образы. Мотор! закричал я.