Да здравствует Родина!

Люди стали собираться группами, чтобы пройти демонстрацией по улицам города, а я подошел к трибуне попросить текст речи у Дахруча. Магнитофонная запись вышла плохо, кругом стоял жуткий шум, и я хотел подстраховаться напечатанным текстом. Тощий помог мне взобраться на помост. Он был расстроен, что не догадался подключить к своей усилительной установке магнитофон и записать речь. Чего ты расстраиваешься, дурак? Все было прекрасно, утешал я его, не отрывая взгляда от многочисленных кнопок сооруженного им усилителя. Слышимость хорошая? Великолепная! Как тебе удалось проникнуть сюда со своей техникой? Просто повезло, объяснил он, свертывая кабель, подсоединявший микрофоны. Они собирались использовать другую установку, но там спутались провода, и Турок сам заявился ко мне домой. Откуда он узнал о твоем усилителе? Понятия не имею. Они всё знают. Да, он всё всегда знает. Не то что я.

Я посмотрел на дерево, где сидели наши ребята. Они уже слезли и теперь направлялись к трибуне, поддерживая Коротышку, который с трудом передвигался. Что с тобой, Коротыш? закричал я, сложив ладони рупором.

Куница и Почтальон засмеялись. Он упал с дерева! прокричал в ответ Куница. Мы с Тощим ухватились за поручни трибуны, чтобы не свалиться от смеха. Потом уложили все оборудование на грузовичок и отправились в Жемчужину отпраздновать событие. Нас было четверо плюс подружка Почтальона, которая все время шептала ему что-то

на ухо. От этих нежностей у меня защекотало нёбо. Погода была пасмурная, вот-вот пойдет дождь. Я вдруг почувствовал себя очень одиноким, жизнь показалась мне пустой. Мне не хватало такого друга, как Мавр, и девушки, которая бы что-то нашептывала мне на ухо. Мне не хватало таланта, чтобы излить в словах свою тоску или чтобы отснять сцену убийства Куницы. Не знаю, испытывали ли ребята, сидевшие рядом со мной, нечто подобное. С виду они были веселы, им нравилось повторять лозунги, которые скандировали на митинге, они получали удовольствие, высмеивая все, что происходило в кафе и на улице, но все равно чувствовалось, очень ясно чувствовалось, что мы уже не такие, как раньше. Маргариту не видели? спросил я.