Чувствуешь, Малыш?

Ты нарисовал просто спящую женщину. Я знал, что у тебя ничего не выйдет. Вот она, разница между кино и литературой. Не желая признавать свое поражение, я пририсовал в верхнем углу шар и соединил его с женщиной рядом маленьких шариков, а внутри большого шара изобразил котенка. Ну вот, сказал Мавр. Теперь измени название: Женщина, которой снится котенок. Это было в ту пору, когда я ни за что не соглашался забросить стихи и посвятить себя только кино, считая,

что не получу от такой замены удовлетворения. Все равно что перейти с одного детского лепета на другой, еще более детский, поскольку с кино я тогда совсем не был знаком. Седьмая муза привлекала меня исключительно возможностью писать. Я не предполагал, что когда-нибудь мне придется смотреть в глазок видоискателя, наблюдая фантастический и неподражаемый мир, не менее фантастический, чем мир поэзии, который питает нас своими образами, ничего не требуя взамен. Мы тогда только начинали работать над детективом. Мавр то подолгу молчал, то вдруг начинал обрушивать на нас уйму идей, по сто раз меняя каждый план, каждую сцену, предлагая в течение одного дня миллион новых вариантов. Я настаивал на своем: в основе хорошей картины должен лежать хороший сценарий. Мавр говорил, что это не так, что важно наметить в самом начале общее направление, а потом можно импровизировать. А что, разве книги не так пишутся? Разве это не одно и то же? Тогда я писал стихи о дружбе, о свободе и добре, об униженных и обездоленных, никогда не задумываясь над тем, о чем говорил Мавр. Я плохо знал прозу и еще хуже язык кинематографа. Ибаньес тоже не сумел ответить ему на этот вопрос. Они познакомились вскоре после последнего побега Мавра в Буэнос-Айрес. Сначала мой друг столкнулся с загадкой и лишь потом с человеком. Что-то было в этом бородаче, какая-то таинственность, намек на более деятельную жизнь в прошлом, отблески больших городов. Мавр пустил в ход всю свою сообразительность, пытаясь разгадать тайну этого человека, вглядываясь в окутанное дымом лицо с трубкой в зубах, рассматривая книги в его необычной библиотеке, всего несколько тысяч книг, необходимых для того, чтобы понять, что такое невежество. Я могу точно сказать: Мавр вырос на глазах, он стал говорить на другом языке, я не всегда понимал его. И лишь позднее, находясь далеко от Ибаньеса и от Сан-Тито, я все понял. Сидя на ступеньках лестницы, я смотрел на мутную воду пруда, ожившую под порывами ветра, и вспоминал наш разговор с Мавром на этом месте.