А вас как звать?

Хуан Пигуй. Сколько вы с меня возьмете? Ничего не возьму. Как так? Разве у вас носильщики не берут плату за работу? Еще как берут, гордо ответил Панкан. И до алькальдии нам с вами не по асфальту идти, но я с вас ни сентаво не возьму, если вы мне покажете, что у вас в этом здоровенном чемодане лежит. Во всяком случае, так рассказывают, говорит дон Луис и снова на него накатывает приступ брюзжания. И вообще, я устал поднимать из гроба мертвецов для твоего удовольствия. Все равно своей авторучкой ты их обратно в могилу уложишь. Давай лучше займемся чем-нибудь дельным. Чем угодно! Только не такими глупостями. Сходил бы лучше посмотрел, не отелился ли бык! Все больше толку! Ну скажи, какой прок в этих разговорах? Ну? Никакого. То-то же. Лучше я посплю. И если мне приснятся покойники, пеняй на себя. А коли они меня не отпустят. просто не знаю, как ты тогда на Страшном суде будешь выкручиваться!

Дон Луис, сражаясь с разноцветными веревками, устраивается в гамаке. Он вытягивает ноги, складывает руки на животе и покачивается слева направо. В его глазах отражается черепичная крыша, но отодвигается все дальше и дальше под полумесяцами его век.

На качающемся гамаке он кажется утомленным ребенком, уставшим от долгого дня. Раздается храп, проваливается в дырки гамака, взбирается по стенам до крыши, оттуда падает на перила, облетает сад, по пути задевая заросли шалфея, и сливается с заунывным жужжанием стрекоз.

Даже во сне его не покидают тяжелые думы. Мне вдруг приходит в голову, что я смотрю на человека, который умер во гневе. От этой мысли у меня сжимается все внутри, и я ухожу.

Я ухожу на улицу, и влажная жара, как густой горячий плевок, обрушивается на меня. Я смотрю вокруг, и мне представляется, будто я вижу кино, только пленку пустили с неправильной скоростью. То один, то другой сосед высовывается из окна, словно игуаны или черепахи из камней. Я бреду по разбитым тротуарам. Кое-где через деревянные двери доносятся мерные стоны, прерываемые новой вспышкой страсти, скрипят раскладушки и железные кровати. Я принимаюсь думать об Орегоне, вернее, о доне Орегоне. У него за спиной столько лет, что это равно почтительному дон. В этот час он, конечно же, на станции, ждет со своей повозкой, запряженной быками, прихода поезда. который не придет, потому что уже четыре года, как поезда у нас останавливаются только по воскресеньям, а до воскресенья еще целых два дня. И дону Орегону это доподлинно известно, просто за четыре года он не успел отвыкнуть от дремотного ожидания пятичасового поезда.